Как правильно сказал один из коментаторов, армейские воспоминания ебут только самого автора и ни кого больше. Наверное — правда, так что лучше представить себе пьянку на кухне, когда все уже дошли до состояния, когда слушаешь только себя, стараясь заглушить посторонний шум своим интереснейшим рассказом. Короче - накидал несколько историй, стараясь не выедать мозг излишней детализацией. Может прочтутся…
Учебка
Ебун-гора
Такое место есть в пользовании любого подразделения – сюда сгоняется весь личный состав для разъяснения неправильности понимания строевого и караульного уставов, увещевания о вреде алкогольной продукции и просто для укрепления войскового товарищества. Обычно ебун-гора пестрит выкопанными окопами для стрельбы стоя с КАМАЗа и изобилует иными, милыми командирскому глазу, развлечениями, немного усложняющими жизнь простого воина.
Наш взвод выстроили у подножия по причине поимки одного из членов коллектива за написанием письма любимой барышне в момент политзанятий. Комвзвода капитан Скрябин, как обычно в надвинутой на глаза фуражке, вальяжно прохаживался перед двойной шеренгой предмета выеба. Сам предмет молчаливо внимал, таращась сквозь окуляры белых противогазов (у нашего взвода были белые, у другого – черные. Так, с точки зрения командования, было интереснее играть в войну – враг был заметен издали невооруженным глазом) и тихо подхихикивал – капитан был замечательным рассказчиком.
Далее надо бы говорить голосом Скрябина, я попытаюсь передать интонации ремарками.
(с неподдельной заинтересованностью) — Дорогие мои Лена, Наташа и Люба!(в сторону с негодованием и задумчивостью – Нихуясе, ебарь перехватчик, трое сразу) Пишу вам письмо с занятий по политической подготовке. Служба идет неплохо, но сегодня у нас будет кросс — 10-15 километров…(с выражением недоумения ко всем нам – Нет, ну вы уже совсем поохуели! Если вы, суки, так пишете, так я вам устрою забег на 10-15 километров! немного погодя и в сторону с жалостливыми интонациями -А ведь дохуя ж будет то…)…но я, наверное, не побегу, так как на прошлом кроссе я сильно натер ноги и теперь они болят… (разводя руками в стороны и с крепнущей уверееностью – А куда ты нахуй денесся!)
Бегом марш. Бежим.
Подшива
По рассказу этой истории мне многии говорили, что это перепевка старого анекдота. Не знаю – сам был этому свидетелем. Утрений осмотр проводит младший сержант Кремпольский – здоровенный мордоворот из Алтайского края (кстати, до сих пор не понял, откуда там мог взяться польский крем) по кличке Кабан, любящий москвичей практически до моментального засыла в крематорий. Замечает неподшитого воина.
- Так, почему не подшит?- Вас это не ебет, товарищ сержант!- Чо бля? Чо ты сказал?- В магазине подшивы не было!- А меня это ебет?- Ну я же говорю….
Кремпольский ржет вместе с нами.
Войска
Толордава
Младший сержант Малхаз Толордава носил гордое звание самого тупого сержатна нашей дивизии, однако заявлять такое внятно ему в лицо не рекомендовалось – Толордава был мастером спорта по классической борьбе и обладал характерными пельменными ушами.
Из всех нарядов Малхаз предпочитал дежурство по столовой, ибо именно тут он, по его собственному призванию, мог «виэбат свиерчка-прапаршэка», пересчитывая казеные ложки до глубокой ночи. Во время дежурства медленно проплывал между столов и скамеек с отрешенной улыбкой аутиста и, почесывая грудь волосатой лапой, приговаривал волшебную мантру:
- Сабилюдайтэ сэрвировку сталов! Мена ебут за сэрвировку сталов!
Происходило ли это в момент приготовления к приему пищи или напротив, в момент уборки после трапезы, его не ебало. Его ебала сервировка столов.
Фамилию мою он осилить до дембеля так и не удосужился, называя Багратионом. Иногда, для придания особого трагизма произносимому, Багратионом-Банапар–р-р-р-дом, смакуя на языке второе слово. Разъяснения, что это мало того, что два разных человека, но еще и воевавших на противоположных сторонах во время французской баталии его также не ебали. Как и правописание Бонапарта.
Вечерами биджо любил вспоминать гражданку, поездки на сборы — соревнования и, сопряженные с этим, поебушки с местным населением. Особо интересного из рассказов припомнить сейчас не удается, если не считать фразы, впоследствие ставшей крылатой – «А я канчиаю быстро, как зайчык. Раз, два и ко-о-о-о-нчи-и-ил»
Ганбарыч.
Или – рядовой Ганбаров, осетин. Видом походил на шимпанзе, причем не только заросшей до глаз рожей, но и способностью не нагибаясь поправить сапоги. Затылок ему подбривать люди не любили – приходилось делать это чуть ли не до жопы, однако человек был беззлобный, только немного страшный во гневе, когда хрипло наставлял военных младшего призыва зычным рыком «ибиэгомат хуилла».
В то время я – молодой младший сержант на втором периоде службы, впервые заступил в наряд по роте. Ответственный офицер ушел домой, я захожу в умывальник глотнуть воды. После отбоя кубрик напоминает аэропорт в нелетную погоду – кто-то бренчит на гитаре, от койки Толордавы слышится хрестоматийное «и ко-о-о-о-нчи-и-ил», приглушенно работает телевизор в проходе, в общем – обычный послеотбойный шум.
Я нагибаюсь к крану и слышу взрыв. Нормальный такой взрыв снаряда в кубрике. Первая мысль – телевизор.
Рву в спальное помещение. Дым качается пластами и понемногу растекается в стороны — становится виден неработающий, но целый телевизор. Почему-то чуствую облегчение.
Передо мной на койке сидит Ганбарыч (он сменился с наряда и отрубился раньше остальных), все вокруг забросано ошметками матрасной ваты и какой-то оранжевой дрянью. Ганбарыч тупо озирается, в ушах звенит от случившегося грохота. И – все остальные спят.
Вбегает дежурный по части вместе с нашим ротным (этому вообще давно положено быть в офицерском городке, что он делал в части непонятно до сих пор), отталкивают меня и начинают тормошить Ганбарыча, пытаясь понять, что произошло. Добиваются следующего:
- Тавариш капэтан! Я нэ знаю! Я лэжу-сплю! Вдруг как ебнэт! И хуйня-муйня по кубрику разбросана-а-а!
От этой хуйни-муйни все начинают ржать в подушки, смех останавливает крик ротного.
- И я поверил, что вы спите? Падъём!
Мне, как молодому сержанту, сошло с рук.
Все было просто – пара наших дедушек, прогуливаясь по полигону, нашли готовый к употреблению ШИРАЗ (шашка имитации разрыва артеллерийского заряда) с двумя проводками. Притащив все это добро в кубрик, они установили это под койкой Ганбарыча и подали на 220 вольт, вместо 9. Хорошо, что они его еще вниз направили, а то бы собирал Ганбаров свою жопу вместе с оранжевой хуйней-муйней. Оранжевой была оболочка ШИРАЗа.
Комсомол
После ухода дембелей-весенников я, отслуживший уже год и получивший по третьей лычке на погоны, замещаю невыбранного секретаря комитета ВЛКСМ подразделения. Сижу в комнате комитета, разбираю объяснительную бойца. Бойца взяли за торговлю бензином. Текст челобитной помню наизусть:
«Я, рядовой Анкудинов, на учениях под Братиславой пытался продать бензин, но не продал, потому что не было канистры….»
Останавливаюсь, смотрю на военного. Мнет в руках шапку и выжидающе таращится на меня. Спрашиваю:
- Анка, ты не находишь, что за такие признания тебя возможно отпетушат, а?
Хихикает, но не понимает, в чем дело. Все же честно – не продал.
Ротатый Витенька>
Витенька служил в моем отделении, родом был из Брянска и отличался талантом к автомобилям – любая полудохлая развалюха после его рук сама доезжала до места разрезания автогеном. Внешностью напоминал мальчика, игравшего в начале 70-х Буратино (за что и ротатый), только менее аккуратного – вид у Витеньки был такой, что после тщательного пережовывания коровой его немного попользовали в качестве затычки для менструирующей машинным маслом слонихи.
Витенька пил. Где он находил бухло, оставалось загадкой, но находил он его ежедневно и упивался в абсолютное говнище. Напитого Витеньку тянуло к прекрасному, а именно – исполнению полублатной Розенбаумовской лирики.
Начинал Витенька задумчиво и ровно, постепенно укрепляясь в голосе, чтобы к достижению кульминации уже переходить к актерским экзерсисам
- Дело было в ресторане, где менты висят, — это задумчиво, переходя к напряжению — Взяли Маню на кармане – фраернулася, — это уже можно было считать за кульминацию и к моменту «фраернулася» ротатого надо было успевать подтащить к открытому в курилку окно, чтобы он делился своими мыслями с курившими бойцами, а не с дежурным в канцеолярии. Это самое «фраернулася» очень нравилось Витеньке, он разводил руками в стороны и страшно вращал глазами, показывая весь ужас недостойного поведения некой Мани. По завершению этого представления певец обычно выкидывался в окно и шел спать в ВАИ к землякам.
После дембеля Витенька остался на вольника в части и был репрессирован практически сразу за выход из машины через лобовик.
Авария
Все аварии в роте рбычно происходили в мое дежурство и всегда были сопряжены с говном. Делились на два вида – засрали нас или засрали мы. По причине расположения роты на первом этаже здания «засрали нас» случалось на порядок чаще.
Над нами жила одна из рот батальона связи с пидористического вида старшиной, за год так и не сумевшим разъяснить своим подчиненным, что не то что сцать, но и срать в дальнее очко ЗАПРЕЩЕНО ПОД УГРОЗОЙ НАХУЙ РАССТРЕЛА!!!! Забить или зацементировать очко почему-то тоже не хотели, видимо не желая разрушать однообразие армейского быта.
В любом случае, мой дневальный матерясь шел ко мне с докладом о говнопаде, а я уже отправлялся приглашать прапора сверху на просмотр сталактитов и сталагмитов. Прапор сам не шел, ничего нового ему показать мы не могли, он спокойно отправлял к нам какого-то мелкого военного, оснащенного бахилами от ОЗК, совком и, почему-то, стеклышком. Боец дело знал – к обеду кроме вони ни чего не напоминало о разгуле стихии.
Если же несчастье случалось у нас (туалетное очко отказывалось принимать продукты жизнедеятельности), то мы вызывали свою тревожную команду.
Это были специалисты! Каждый знал свое место, каждый работал не за страх, а за совесть! Один раскатывал пожарный рукав и подсоединял его к крану, второй подключал брандспойт, обматывал его конец полотенцем, всавлял получившееся в очко, сам наступал ногами для пущей гарантии и зычно командовал «ХУЯРЬ». Обычно поданным напором засор удавалось ликвидировать.
Но – не в мое дежурство. Военного, фиксирующего шланг в очке вынесло чуть ли не на высоту кабинки, а нежно-розовые стены военного сральника покрылись коричневыми канапушками. Все это, разумеется, обильно поливалось водой под хорошим напором.
После славаки разобрали трубу – нашли здоровенную расческу с намотанным на нее полотенцем. Нам было немного стыдно.